Слепой в женской бане, или История одной командиро
В тот вечер в посёлке не всё было тихо. То там, то здесь – и посреди его, и на окраинах звонкие женские голоса, в лёгком, слыхать, подпитии, песенно оплакивали свою нелёгкую бабью долю.
А через две недели здесь же, в посёлке, вовсю гуляла первая свадьба, послевоенная. И невеста была счастливая – в легком, словно воздушном, кипельно белом платье и фате – весёлая и счастливая, и жених – смущенный от внимания и заботы – в строгом чёрном костюме с белой розочкой в петлице, и в очках – тёмных, непроницаемых для любопытных глаз. И сама свадьба гуляла широко и привольно – с песнями, плясками, танцами и хороводами, и с обязательной дракой с пришлыми гостями из соседних деревень – такова традиция. И большой радостью – одной на всех: всё-таки это была первая свадьба после Великой Победы.
Историю эту, мягко говоря, в немалой степени курьёзную, скорее можно назвать, небылью – так, для трёпа, мне рассказал за кружкой пива Петрович – колченогий и рябой станционный сторож.
Разговорились мы с ним поздно вечером на привокзальной площади активно развивающегося посёлка, куда я прибыл «из области» по заданию молодёжной газеты, и коротал с ним время от нечего делать. Здесь он – Петрович, помимо своих прямых обязанностей, ещё и присматривал, в ночную смену, «по совместительству», за десятком разного рода ларьков, в том числе и продуктовых. За то и получал, в качестве бонусов, «мзду» – натурой, что в переводе с его языка значило – продуктами. И таким образом добавлял он к своему жалованью то пару кружек пива, то пирожки с мясом, а то, если повезёт, бутерброды со сливочным маслом, голландским сыром, колбасой или же ветчиной – редким по тем временам лакомством величиной в детскую ладошку.
В общем, был он здесь, на станционном пяточке, заметной и, вполне уважаемой фигурой.
Вначале Петрович сказался мне инвалидом войны. Но уже потом, захмелев, когда я добавил к его баллончику пива ещё и бутылочку красного винца, оговорился дважды, и мне, с его слов, стало ясно, что колченогость его не от вражеской пули или снаряда. А от того, что он ещё в детстве неудачно спрыгнул по ходу товарняка с грузовой платформы, с которой, сбрасывая, он подворовывал уголёк, чтобы отапливать свой с матерью ветхий домишко, прозванный «куркулями» – то бишь, более удачливыми соседями, халабудой.
Честно говоря, он мне чем-то нравился, этот то ли старичок, то ли постоянно кашляющий от махорки болезненный мужичок. А нравился он, прежде всего, своей беззлобной осведомлённостью о быте и нравах местного общества и оригинальностью даваемых оценок: ни дать – ни взять, что ни есть, настоящий доморощенный философ, каких, в прочем, немало в сельских глубинках. Что и было на руку мне – заезжему журналисту, которому поручено было написать пару очерков из жизни этого, в общем-то, быстро растущего, повторяю, и перспективного, промышленного уже посёлка.
–Всё ты врёшь, – сказал я, выслушав его байку о будто бы давнем происшествии в женской бане, – больно уж похоже на скверный анекдот. Да ещё в твоём искромётном изложении.
–Может, вру, а, может, и нет. Тебе решать, – сердито сплюнул от недоверия он. – Много ты понимаешь в нашей жизни?! Ты походи, раз приехал, посмотри, пощупай. Тут вся наша жисть – сплошь один анекдот. Эх-х-х, ма! А то сразу – врёшь!
-Тебе-то откуда знать про то, что было в бане? Да ещё так красочно?!
–Одна сорока моей матери на хвосте принесла, а я, на печи, в закутке, лежал, да подслушивал. Других развлечений у нас здесь не было, да и нет. Не то, что у вас – в городе.
–Ну, ты даёшь, Петрович. И что, всё помнишь?
–А как иначе? А.
Махнул рукой, и больше со мной ни слова. Обиделся.
Выпили мы ещё по кружке пива и по полстаканчика винца. Помолчали каждый о своём. На том и расстались.
Придя в редакцию, я сдал на первую полосу – в праздничный номер обширный фоторепортаж о творчестве Андрея Соколова, присовокупив к нему Олешневу балладу «Огонь и розы». А через неделю – и очерк о молодой трактористке из той же глубинки, который начинался словами:
«Валька любит вставать с петухами, когда только ещё просыпается солнце, и степь, убаюканная обильными росами, чутко прислушивается к шорохам».
И больше ни слова, ни о Петровиче, ни о его бойках.
Но ещё долго, долго, долго я вспоминал эту свою поездку в ту далёкую таёжную глубинку, в которой, к сожалению, так и не побывал больше, и потому героев моих тамошних встреч больше не увидел. И всё думал, что же это за штука такая – это простое женское счастье, о котором я там услышал впервые, в пересказе Петровича, из Лизкиных уст?
Но, как не размышлял, так ничего и не понял. И не понимаю о нём ничего до сих пор.
Впрочем, какие наши годы. Может, ещё и повезёт – пойму.
Кто не был в бане в женский день
Ступаю по улице и понимаю, что с вещами я переборщила. Однако таз свой тащу гордо, виду не показываю, что тяжело – банный день все-таки. Пока иду, не перестаю думать о том, что сейчас мне предстоит. Кто там будет? Много ли народа? Что делать, если купальник снять придется? – в общем что только не передумала. Хорошо, что хоть не одна намылилась, а с коллегой по работе.
Заходим значит с ней в баню. С виду все прилично. Вокруг веники висят, тапки, шапки банные – красота. Но у меня-то вроде все с собой, думаю – целый тюк. Решила, что брать точно ничего другого не буду. Сразу к кассе подходим. За аппаратом сидит молодой парень.
– Вы пенсионер? – спрашивает он у моей подруги.
Вот это наглость, подумалось мне.
– Ну тогда с Вас полная стоимость полагается.
Подошла и моя очередь. Я ему сразу говорю, что не пенсионер и протягиваю деньги, прошу включить в счет чай.
Проходим в раздевалку. За специально оборудованными столиками сидят женщины, возраста в основном преклонного и средних лет. Да не просто сидят – кто-то пивко нагишом потягивает, кто-то на чаек налегает, а кто просто беседы беседует. Ну думаю – красота, прям настоящий женский рай.
– А Вы за каким столиком сидите? – спрашивает внезапно появившееся девушка.
– Хорошо, идите мыться, я все сделаю.
Тут у меня как камень с души свалился.
Заходим в помывочную. Разом все на нас оглянулись. Стоим с подругой в чем мать родила с тазами под мышкой, как на Страшном суде. Бабы на нас смотрят, между собой переглядываются, словно приговор сейчас озвучат. Ну мы не растерялись, выбрали себе уголок и начали вещи раскладывать. Они сразу интерес к нам и потеряли, опять продолжили своими делам заниматься. Кто мочалкой трет подругу, кто крема себе наносит, кто в бассейн прыгает – красота.
Пора и в парную идти.
Зашли. Сидим, слушаем, о чем тут принято говорить. Человек нас в парной не много – Пара женщин, мы, да бабуля одна.
— Дорого? – спрашивает одна из женщин. – Какой же ты тогда красишься? По чем берешь-то?
Чуть погодя выходим из парной. Повсюду запах кофе. Это дамы к косметическим процедурам перешли – пиллинг называется. Мажутся и о политике рассуждают. Ну и мы отставать не стали.
— Слышали, говорят на районную администрацию семнадцать уголовных дел завели? – спросила одна из женщин.
— Семнадцать?! – переспросил кто-то. – А почему так мало?
Вот так за разговором время летит незаметно. Поздний вечер приблизился. Потихонечку и народ стал расходиться. Ну и мы уже напарились, пошли чай пить, да домой собираться.
Вообщем в бане женский день, как настоящий праздник. Есть тут даже ритуалы свои. Обязательно пойду еще. Очень уж тут хорошо.