Стихи Саади над входом в здание ООН
Эти стихи, вернее первые четыре строки, написаны в персидском оригинале и других языках прямо над входом в здание ООН в Нью-Йорке (я сам тоже видел еще в далеком 2002 году, когда нас водили туда на экскурсию). Вот мой вариант перевода:
Все люди части тела одного,
Субстанция созданья ведь одна.
Коль части тела больно будет в жизни,
Другим частям не даст покой она.
Коль безразличен ты к труду других,
Зря честь людская, знай, тебе дана.
Саади «Гулистан»
19.08.2015
Оригинал на таджикском такой:
Бани одам аъзои якдигаранд,
Ки дар офариниш зи як гавхаранд.
Чу узве ба дард оварад рузгор,
Дигар узвхоро намонад карор.
Ту, к-аз мехнати дигарон бегами,
Нашояд ки номат монанд одами!
Абу Мухаммад Муслих ад-Дин ибн Абд Аллах Саади Ширази (1210-1291) — великий персидский и таджикский поэт-моралист, представитель практического, житейского суфизма. Творческое направление – исламский мистицизм, этика. Саади написал много стихотворных и прозаических произведений, причём в качестве поучительных примеров очень часто пользовался личными воспоминаниями из своей скитальческой жизни.
В 1257 г. он написал поэтический трактат «Бустан» («Плодовый сад»), где в десяти главах стихами изложена суфийская философия и этика, подкрепляемая занимательными притчами и рассказами. По глубине поэтического чувства и по высоте нравственных идей «Бустан» — одно из величайших произведений всей суфийской литературы. Однако не «Бустан», а «Гулистан» (= «Цветочный сад» — писан прозой вперемежку со стихами, в 1258г.). «Гулистан» имеет своеобразную прелесть народности, потому что пересыпан множеством пословиц и поговорок.
Прочие произведения Саади, составляющие до двух третей его дивана, относятся преимущественно к лирике. Основной заслугой Саади видится то, что в своей газели он сумел соединить дидактику суфийской газели с красотой и образностью любовной газели. Каждый бейт в ней можно прочитать как в любовном, так и в философско-дидактическом ключе. Продолжателем этой традиции является другой великий персидский поэт Хафиз Ширази.
И это пройдёт.
Текст посвящается Ветеранам Великой Отечественной Войны, всем воинам сражавшимся против фашизма.
___
Бани Одам аъзои якдигаранд
Ки дар офариниш зи як гавхаранд
Чу узве ба дард оварад рузгор
Дигар узвхоро намонад карор
Ту к-аз мехнати дигарон бегами
Нашояд ки номат ниханд одами
(Саади)
Все племя Адамово — тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек,—
Так скажут ли люди, что ты человек?
(перевод с таджикского/персидского)
… Жить на чужбине не особенно-то радостно. И лишь нужда заставляет тебя терпеть всё. Терпеть, скрипя зубами, проглатывая слёзы обид.
Прохладным, поздним, апрельским вечером, чуть поёживаясь от холода я стоял у входа в метро и думал: войти или не войти в подземку. Я колебался потому, что это было двадцатого апреля, в день рождения Адольфа Гитлера, и этот день, своеобразно, но отмечается фашиствующими молодчиками, неофашистами, короче – скинхедами. И больше всего они, почему-то, зверствуют, именно в метро.
Таковы нынче времена. и таковы нынче нравы.
После недолгих размышлений решил всё же войти в метро. Дело в том, что мне нужно было срочно передать паспорт своему другу Акраму, который следующим утром улетал в Душанбе, а паспорт забыл у меня. Ну, не сможет он улететь без паспорта. А он так долго ждал этого дня, чтобы вернуться, наконец, в тёплый и добрый Душанбе.
Но, самое главное, что мне нужно было передать Акраму – это деньги, семь тысяч рублей, для моего дедушки – фронтовика, участника форсирования Днепра и штурма Рейхстага. Через несколько недель, девятого мая, наступит его главный праздник – День Победы.
В прошлый четверг я разговаривал с ним по телефону, и он своим старческим, почти девяностолетним, но радостным голосом сказал:
— Меня пригласили выступить перед студентами…
Затем рассказал, что он попал в список ветеранов-фронтовиков города Мехрабад, приглашённых в Москву на Парад Победы, который пройдёт на Красной Площади девятого мая, но затем, в коротком списке его имени не оказалось. Причина: банальная нехватка средств для оплаты поездки в Москву…
(Позже, один из вновь прибывших в Москву из Мехрабада рассказывал, что оказывается бизнесмены городка выделили деньги для всех ветеранов-фронтовиков оказавшихся в первом списке, но оказывается часть этих средств были использованы на детей чиновников для отправки их на отдых в санатории Таиланда…). Вот такая она, нынче, сермяжная правда жизни…
Потом, я разговаривал с дядей, и он, между прочим, намекнул, что у деда «махси» прохудились, а ему выступать перед студентами… («махси» — это мягкие сапоги сшитые из тонкой кожи, распространённая и излюбленная обувь стариков. Очень удобны при совершении омовения перед молитвой). Хотел сделать деду подарок…
Ах, была не была, авось сегодня повезёт. и я толкнув тяжелую стеклянную дверь метро шагнул внутрь. У дверей меня обдало тёплым и тугим ветром метро.
На станции «Кузнецкий Мост» в вагон ворвались разъярённые молодчики, в чёрных одеяниях, и с криком «Бей нерусских!» начали избивать тех пассажиров, которые Божьей волей имели смуглый цвет кожи и чёрный цвет волос, доставалось и тем у кого были раскосые глаза. Один с такими глазами, прикрываясь, небольшой синей, спортивной сумкой «Адидас», изумлённо голосил: «Why. What are you doing. » (англ. Почему. Что вы делаете. ). Возможно он был китайцем или филиппинцем, а может и японецем. Мало ли иных национальностей на Земле. Не все ведь должны быть славянами. Если радуга будет одноцветной, это уже будет не радуга. и красота исчезнет.
Избиение происходило очень методично. Молодчики хватались за поручни и вися на них, били ногами, обутыми в чёрные ботинки с толстой подошвой, били жестоко и беспощадно сидящих пассажиров. похожих на таджиков, узбеков, армян, грузин. в общем всех тех, кому судьба угораздило родиться не со славянской внешностью.
Когда один из них ударил старого, смуглого армянина, сидящего на против меня, и тот начал беззвучно корчиться, я даже засомневался, а люди ли они вообще, человеки ли они рождённые от женщины и мужчины..
Поезд мчался с большой скоростью, и в чёрных окнах вагона отражались искажённые лица зверствующих, как в фильмах ужасов, с вампирскими клыками и кровью. Мне, даже показалось, что в отражениях мелькали хвосты и копыта. От удивления, я машинально и резко взглянул на бритоголовых в вагоне. Нет, вроде без хвостов и копыт. Показалось, причудилось.
Другие пассажиры молчали. Те которые читали газеты и книги, лишь сонно оторвали свои взгляды от страниц и лениво наблюдали за побоищем. И лишь одна молодая, русская женщина, похожая на учительницу встала с места и крикнула:
— Что вы делаете, звери?! Но один из молодчиков, самый высокий из них, с татуировкой на шее, толкнул её, и она упала на меня, тем самым прикрыв меня от бритоголовых. Это меня и спасло.
В это время я заметил, что двери вагона открылись, мы уже были на станции «Пушкинская». Я молниеносно выскочил из вагона.
Выскочив я прислонился к одной из колон перрона, чтобы успокоится, а мысли работали лихорадочно, но ясно и чётко, определяя дальнейшие мои действия. Пятилетний опыт пребывания на чужбине подсказывал: сначала успокойся и выход из ситуации появится сам собой. Я решил переждать, во всяком случае пока не садится в вагоны.
Людей на станции было немного. Недалеко от меня на торце перрона виднелся бронзовый бюст Пушкина. Александра Сергеевича Пушкина. Великого Русского Поэта. В свете матовых ламп станции бронзовое лицо Пушкина мне показалось чуть коричневатым, даже с некоторыми лиловыми отливами.
Точно не помню, сколько времени я смотрел на него, но помню мне представился, примерно вот такой, мысленный диалог с Великим Поэтом:
— Александр Сергеевич, а слабо Вам спуститься с пьедестала и проехаться в вагоне московского метро?
— Нет, сударь, то был бы не разумный поступок с моей стороны. Ведь и челом то я на славянина не похож. Да, и ведомо мне что творится тут. Уж не обессудьте,- со спокойной улыбкой ответил мне Поэт.
— Но Вы ведь Русский Поэт, Великий Поэт земли русской, небось узнают, да не посмеют тронут Вас.
— О, нет, сударь, нынче поэты не в почёте и не в славе. Прискорбно сие, но, мои строки: «глаголом жечь сердца. » истолкованы превратно. Тому пример и юнцы сии разбои творящие.
— А есть ли управа на них, Великий Поэт?
— Лишь Божья помощь может отвратить их от пути скверной и назидания о человеколюбии, что в сей век мало применимо в лицеях, простите, то бишь в школах нонышних. Мало любви и мало добра в сердцах юных, да и у великовозрастных тоже .
— А как же быть нам?
— Терпение, сударь, терпение, и извлекайте надобные уроки в пользу грядущим поколениям. Вам выпал век смут и перемен. Каждый случай урок. Хотя, что это я лукавлю, сударь, ваш век жесток… Полагаю, даже и я, Пушкин, вознесший русский язык до небес, был бы бит в каретах, прошу прощения, в вагонах, вашего метро, так как цветом кожи не сподобился. Печально всё это…
Да, и вправду печально, подумалось мне. Человек боится человека. Что может быть печальнее…?
Из состояния задумчивости меня вывел звук приближающегося поезда. Эффект Доплера – приближающийся источник звука усиливает звук.
Мимо меня мелькали полупустые головные вагоны, и заполненные средние вагоны. Я выбрал самый полный вагон – в них трудно устроит драку или побоище. Опыт великое дело…
Протиснувшись в вагон я оглянулся вокруг. Обычные люди. Обычные усталые лица пассажиров.
«Не троньте меня, и я вас не трону. А то что творится вокруг, это меня не касается. «, — кажется читалось в лицах пассажиров. Полное равнодушие. Царство бездушных. Впрочем, в больших городах людские души имеют броню сотканную из равнодушия.
Каждый, примерно, третий пассажир что-то читал, или сидя, или стоя. Но настороженность меня не покидала. Инстинкт самосохранения делал своё дело. Мои глаза невольно и напряжённо наблюдали за каждой заходящей группой пассажиров. Из опыта таких поездок я знал, что сегодня ночью я буду спать крепко, так как в состоянии постоянного, хоть и неосознанного напряжения тратиться много энергии. Должен подчеркнуть – в такие моменты исчезает чувство страха. Страха нет. Есть полная мобилизация сил для борьбы, для самосохранения.
Жаль что скинхеды не дерутся один на один. Они нападают стаями. Иначе уроки бокса полученные в армии от старшего лейтенанта Богданова сильно помогли бы мне. Хук слева и апперкот у меня доведены до автоматизма. До молниеносного автоматизма. Да и ростом и весом я не обделён, но как я сказал молодчики не осмеливаются нападать в одиночку. В своре их сила… и в одурманенности человеконенавистничеством…
С такими мыслями я добрался до нужной мне станции, до «Кутузовской». Выйдя из метро я вдохнул свежего апрельского воздуха, уже пахнущего весной и талыми водами. Эх апрель, апрель.. время любви. Влюбляться надо, любить надо, а не агрессию распространять.
Размышляя обо всём этом, я прошёл мимо памятника Багратиону, в сторону моста через Москву-реку, чтобы попасть на Шмидтовский проезд.
Проходя мимо монумента Багратиона, я поднял голову и взглянул на всадника сидящего на коне. И мне вспомнились уроки моей учительницы русского языка – Валентины Петровны, когда она рассказывала нам о Бородинском сражении. Помню она принесла большую книгу с цветными картинами о войне 1812 года. И там был портрет Петра Ивановича Багратиона, героя той войны. Портрет занимал всю страницу.
Вы только взгляните на портрет Багратиона…
И вдруг меня осенила мысль. А ведь и он, Багратион, мог бы быть жестоко битым в московском метро. Не славянской он внешности, это явно…
Да, действительно, печально всё это…
Какие же всё таки времена настали… Им, этим двум великим личностям русской истории и не грезились, что так кособоко поменяются нравы их потомков…
. Идёт футбольный матч в Раменском, мячом завладел темнокожий футболист, африканец, и сразу же по всему стадиону раздалось недвусмысленное обезьянье «ухание». И так на каждом матче. И больше половины зрителей одобрительно заулыбались. Факт не подлежащий опровержению.
И этой стране скоро принимать чемпионат мира по футболу, куда съедутся футболисты и болельщики из Африки, Бразилии, Аргентины. Ууупс, что-то я отвлёкся, но, кажется, отвлёкся в тему.
Каким же убогим нужно быть, чтобы носить в себе столько ненависти против другого человека. Каким же зашоренным нужно быть, чтобы не замечать разнообразие мира, в котором и заключается красота.
Стало искренне жаль этих заблудших невежд. Те кто преклоняются перед словами «раса», «нация» находятся в глубокой темноте, на дне вязкого невежества, отделяя себя от гармонично цельного понятия — человечество.
«И это пройдёт», промелькнули в памяти слова написанные на кольце Царя Соломона
И мне снова вспомнился разговор с дедушкой. И я подумал, хорошо, что он не приедет в Москву на Парад Победы. Зачем лишний раз расстраиваться старому ветерану. А вдруг ему захотелось бы проехаться в метро… Нет уж… дед, сиди дома, в Мехрабаде, в окружении своих внуков и правнуков.
И я тоже, даст Бог, подзаработаю немного денег для своих любимых сестрёнок, чтобы они могли продолжать учёбу в школе, и тоже вернусь домой. Думаешь я по доброй воле тут? Я то вынужден тут находится, а тебе дед, зачем? Если даже Пушкину с Багратионом нынче тут было бы не безопасно, а тебе тем более…
Рассказ Алишера, или один день неизвестной войны
Рассказ Алишера (или один день неизвестной войны)
Бани Одам аъзои якдигаранд
Ки дар офариниш зи як гавхаранд
Чу узве ба дард оварад рузгор
Дигар узвхоро намонад карор
Ту к-аз мехнати дигарон бегами
Нашояд ки номат ниханд одами
(Саади)
Все племя Адамово — тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек,—
Так скажут ли люди, что ты человек?
(перевод с таджикского/персидского)
Когда в городе поселяется страх, то он становится каким-то чужим. Свой и не свой. И люди тоже и свои, и не свои. Не поймёшь, кто враг, а кто друг. Это ведь гражданская война. Самая подлая из войн.
Мирный, солнечный день стонет, когда его прошивают автоматными выстрелами. Сразу, даже в полдень, как будто, наступают сумерки. Вы слышали автоматные очереди в городе? Слышали каким эхом отдают выстрелы в кварталах? Это не эхо. Это стоны мирного дня. Ведь его прострелили. Через простреленные раны дня, вытекает само спокойствие, день сдувается и сморщивается как проколотый жёлтый шарик. Он нехотя становится серым, хотя солнце продолжает светить. Сразу, за спокойствием, уходят и смех и веселье. Они тоже покидают то пространство где звучат выстрелы. Они уходят молча, обреченно, и с обидой. Ведь ими пренебрегли. С их уходом, в воздухе освобождается место. В это освободившееся место, проворненько, вселяется страх. Жуткий страх. Злой страх. Он на долго поселяется в моём, когда то весёлом, городе.
В городе, откуда не возьмись, появляются люди, нет, скорее нелюди, которые с распростёртыми объятиями привечают страх. Им нравится, когда в городе поселяется страх. Им радостно, когда людям становится страшно.
И, странное дело, в мирные, спокойные дни этих нелюдей не замечаешь. Они тихо ходят рядом с тобой, но их не видно. Нет того самого страха, который их и проявляет. Хотя изредка можно почувствовать мрачный холодок их дыхания, когда они, случайно, оказывютя рядом с тобой. Но они не зримы.
А как только в городе появляется страх, они, эти самые нелюди, тут как тут, готовенькие преданно служить ему, страху. Нехорошие они, нелюди, чернодуши. Они очень любят войны, особенно гражданские войны. Во время этих войн, они с радостью срывают свои, порядком надоевшие им, маски приличия, как неудобную одежду, и проявляют свои истинные лица. Мрачные лица. Злые лица, с акульими глазами из грязного стекла. От их взгляда всегда веет холодком.
Они любят объединяться в своры. Гражданская война это, как известно, безвластье, беспредел, беззаконие. Отныне, законы устанавливают они, эти самые своры, слуги страха.
Страх поселился в моём городе, в городе Шаирабаде
Это было в конце холодного декабря. Низкое небо было покрыто темными тучами и казалось до туч можно дотронуться рукой, даже воздух был сплющенным и густым. Воздух был простреленным.
Это был первый день гражданской войны в городе среди гор. Было необычно видеть ревущие бронетранспортёры с чёрными шлейфами дыма, снующие по асфальтированным улицам города. Пахло порохом и недогоревшей соляркой. Голые деревья и злые БМП придавали городу очень мрачный вид. В городе не было власти. Царила жестокая и беспредельная вседозволенность. Кто с кем воевал, невозможно было разобрать. Небольшие группы людей с красными и белыми повязками на предплечьях носились по городу, стреляя друг в друга. Крики, стоны и причитания. Плакали и женщины, и мужчины, возле убитых родственников.
Какая то группа, с красными повязками на руках, силой тащила безоружного, не молодого уже, мужчину к стене детского сада «Солнышко». Мужчина сопротивлялся, и плачем в голосе кричал:
— Да не виноват я. Я простой учитель, отпустите меня.
Никто даже не пытался услышать его. Люди просто обезумели. Учителя поставили к стенке, и отступя на несколько шагов назад, кто то из группы выстрелил очередью по нему. Бедный учитель выставил ладони вперёд, как будто защищаясь от пуль, но тут же отлетев назад упал у стены, как силой брошенный пластилин, совершенно обездвиженный, свесив ноги в бетонный лоток. От побеленной стены отлетела штукатурка, и появились серые выбоины от пуль. Учителя застрелили, потому что у него был «горский» говор. О, времена…
Я почувствовал сильный приступ тошноты.
-Эй, ты, длинный, отведи в сторону и пусти в расход эту сволочь, — крикнул мне один из боевиков. Именно так: «пусти в расход». Это выражение было очень популярным среди боевиков во время гражданской войны в Таджикистане, и многие приговоренные, часто не понимали, что же это значило «быть пущенным в расход», и продолжали наивно улыбаться.
Я нехотя подошёл к нему. Это был командир боевиков. У него было некрасивое длинное лицо с близко расположенными глазами. Рот напоминал пасть акулы, с втянутым к горлу подбородком, да и взгляд был акульий, без малейшего проблеска интеллекта. Так, мутные стёклышки. Я про себя его так и прозвал, «Акула». Рукава его пятнистой камуфляжной формы были засучены и у запястья виднелась татуировка напоминающая якорь. Были видны следы попыток вытравить рисунок, так как теперь якорь напоминал большой зелёный крючок нарисованный пунктиром. На правом плече у него висел автомат, к которому были пристегнуты три магазина перемотанные синей изолированной лентой, из которых зловеще торчали острые наконечники патронов, медного цвета. В нагрудном кармане, справа, торчала рация, с короткой, прорезиненной антенной.
Три других боевика, его сотоварищи, так же были одеты в пятнистые военные куртки и штаны. Только у одного вместо штанов были выцветшие джинсы. Все трое были вооружены автоматами. Чувствовалось, что боевики побаиваются своего лидера. Они не подходили к нему близко, сторонились его как заразного больного. Было в нем что то отвратительное и страшное, нечеловеческое.
Сегодня утром он застрелил, у меня на глазах, парня ехавшего на велосипеде, только из за того, что тот увидев боевиков, которые лишь своим видом, внушали ужас на всех, повернул обратно и стал убегать. Ему не хватило каких то сантиметров, чтобы повернуть за угол. Акула не прицеливаясь пустил очередь по нему и попал. Убитого я знал, мы учились в одной школе, я не помнил его имени. Но помнил, что он был совершенно безобидным человеком, стеснительным и тихим парнем.
— Длинный, почему я должен повторять тебе дважды, иди и пусти в расход эту сволочь.
— Меня зовут Алишер, — как можно равнодушнее сказал я ему.
Акула сверкнул на меня своими акульим глазами и брызгая слюной, произнёс:
— Запомни, Длинный, нынче я пахан в твоём сранном городе. Как я тебя назову, так и будешь называться! Всё, что я назову так и будет называться, и всё что я прикажу, будет выполняться бесприкословно, понял?!
Я промолчал.
— Иди и пристрели эту сволочь.
Я посмотрел на того, на кого он указывал.
Это был мальчик лет пятнадцати переодетый в женскую одежду. Сволочью Акула и называл этого мальчика. И именно его он предлагал мне пустить в расход.
На мальчике было длинное женское, почти до пят, платье красного цвета с крупными желтыми цветами. Голова была покрыта большим темно зеленым платком. Дорога, на котором его схватили, вела к реке Пяндж. «Бедняга, видимо намеревался переплыть реку и спастись на том берегу, в Афганистане», подумал я.
Мальчик весь дрожал как новорожденный щенок и постоянно твердил:
— Не убивайте меня, не убивайте меня.
Он был в таком возрасте, когда кожа еще по детски нежна и щеки не утратили следы детских румянцев. У него были большие зеленые глаза, полные страха. Я его не знал. Да, я многих не узнавал в своём городе, потому что, всего месяц назад, в ноябре, вернулся из Душанбе, когда распустили студентов. А до института, три года прослужил на Балтийском флоте. В Шаирабаде я не был, почти, семь лет.
Почему Акула захотел, чтобы я исполнил этот жуткий приговор я догадывался.
Скорее всего, они хотели проверить меня на благонадежность. Они примкнули меня к себе сегодня утром. Эти боевики были пришлые южане, не из Шаирабада. Они с утра ходили по домам и рекрутировали себе новобранцев. Только перед самой войной, я узнал, что оказывается, этнически, я был южанином, но родился и вырос в городе, в котором большинство были сторонниками «горцев». Вот такие вот дела. Каким-то образом у боевиков оказались списки и адреса всех южан из нашего города. Они рекрутировали себе сторонников из среды местных этнических «южан»
«Зря не послушался отца», подумал я в эти мгновения. Он строго на строго запретил нам, братьям, участвовать в этой бессмысленной войне. Отец, так и сказал: «Это не война, это сумасшествие. Слушайтесь меня, и не сходите сума. Не марайтесь об это, если хотите смело и честно смотреть людям в глаза, когда всё это безумие закончится»
Но, сегодня утром, когда боевики с автоматами, с нервным видом ворвались к нам во двор, отца дома не было. Они прочитали наши имена, затем указали на моего старшего брата, у которого четверо детей, и скомандовали:
— Ты идёшь с нами.
Возражать было опасно.
— Он плохо слышит, — вмешался я. — Можно я пойду вместо него. То, что брат слышит плохо, я придумал, даже, как то неожиданно для себя, чтобы защитить его.
— Годится, оружие дома есть?
— Нет, — ответил я, что было правдой. Отец запретил.
— А если найдём?
— Проверьте.
— Хорошо, у нас нет времени. Пока будешь заправлять рожки автоматов, пошли, — скомандовал их командир.
Вот так я оказался с ними.
Теперь они испытывали меня, на благонадёжность.
— Дай ему свою пушку, — крикнул он на боевика в джинсах. Тот медленно снял с плеча автомат, снял с предохранителя, и глядя мне в глаза протянул его мне. Я медленно взял автомат в руки.
Мальчик весь побледнел. Его пересохшие губы что то шептали. Я не мог разобрать. У меня в ушах звенело. Отец был совершенно прав. Это не война. Это сумасшествие. Это безумие. Веками выработанная таджикская пословица гласит: «Чизе, ки пир медонад, пари намедонад», то есть «То, что знает старый, не знает даже пери (ангел)».
— Пошли, — сказал я мальчику, направляясь в сторону ворот детского сада. Мысль работала сбивчиво. Я не знал, что я делаю, лишь бы оттянуть время, хотя бы мгновения.
— Нет, Длинный, пристрели здесь. Сейчас же…
Ох, и нелюдь же этот Акула. Скорее всего из уголовников, промелькнула у меня догадка.
В это время раздались автоматные очереди, и из-за угла с грохотом вырулил БТР впереди которого, отстреливаясь, бежала группа людей. Мы стояли посреди дороги, и бронированная громадина ехала прямо на нас. Мы разбежались. Я и мальчик оказались с левой стороны дороги, у бетонного лотка. А «Акула» со своими боевиками оказался на другой стороне. БТР остановился между нами и началась беспорядочная стрельба. Кто в кого стрелял невозможно было разобрать. Я схватил мальчика за рукав рубашки и мы вместе залегли в бетонный лоток. Он оказался впереди меня, и я знаком показал ему ползти. Мальчик извиваясь как змея стремительно пополз впереди меня, перед моим носом мелькали его рванные замшевые кроссовки. Я даже не заметил, что на дне лотка текла ледяная вода. Проползая мы наткнулись на свесившиеся ноги расстрелянного учителя. Он шевелился. «Слава Аллаху, живой» мгновенно промелькнула мысль. Стрельба не прекращалась ни на минуту. Мальчик полз быстро, я едва успевал за ним. Единственной мыслью было подальше отползти от этого страшного места. Я боялся поднять голову, и лишь краем глаза заметил, что мы доползли до ворот Дома Пионеров. Быстро схватив мальчика за кроссовки я остановил его. Он притих. Я указал ему на ворота Дома Пионеров. Мы вместе выкарабкались из лотка, и ползком пересекли улицу. И лишь оказавшись в саду Дома Пионеров мы остановились. Тут я заметил, что всё ёще держу в руках автомат, переданный мне одним из боевиков.
— Ака, маро на парон (Брат, не убивай меня, таджикский язык), — жалобно молил мальчик.
— Молчи, и беги со мной, — тихо ответил я ему.
Через некоторое время мы оказались в камышовых зарослях, на берегу реки Пяндж. Граница была открыта. Российские пограничники в эти дни, казалось, сохраняли нейтралитет, и не вмешивались в конфликт
Мальчик был совершенно растерян, и ничего не понимал, что происходит. Он то ли примирился со своей участью, то ли находился в шоке, но он безоговорочно исполнял всё что я просил.
Вдруг он внезапно посмотрел на меня своими зелеными глазами. Это были не детские глаза, это были глаза мудреца. Я опустил автомат, близко подошел к мальчику и тихо спросил
— Плавать умеешь?
Он не отвечал. Мне кажется он не видел ни меня, ни серого неба, не чувствовал ни холодного воздух ни запаха тины идущего от реки.
Вдруг он вздрогнул, как будто от холода. Он вновь вернулся в эту реальность.
— Что?- с удивлением и хрипотцой в голосе спросил он.
— Плавать умеешь? — повторил я, чуть громче.
— Нет… да, умею, — ответил он. Было видно, что он цеплялся за мизерный шанс. Я понял, что плавать он не умеет
— Сними платье, тебе в ней будет не удобно переплывать реку. Сейчас река обмелела, я покажу тебе брод. Главное держись на ногах, не падай. Встань лицом против течения, так легче противостоять течению. Понял?
— Ты мне в спину не выстрелишь?
— Вот смотри, — я показал ему отстегнутый рожок и выбросил его в реку. Магазин булькнул и мгновенно исчез в темно-зеленой воде Пянджа. Минуту поколебавшись я далеко забросил и сам автомат.
Мальчик неуверенно вошёл в воду и не отрывая взгляда от меня пошёл по броду…
Кто, обвинит меня в том, что я отказываюсь воевать? Где вы, долбанные ораторы на митингах, затеявшие эту войну? Куда вы все попрятались? Ради чего вы всё это затеяли? Разве стоят ваши эгоистичные амбиции жизни вот этого мальчика, вброд, дико озираясь на меня, неуверенно пересекающего холодную реку. Реку дающую ему шанс выжить, выжить на чужом, афганском берегу. Счастья и удачи тебе мальчик! Если сможешь, прости жадных взрослых затеявших эту войну…
Я сидел среди зарослей камыша и смотрел на удаляющую хрупкую фигуру мальчика. Он шёл очень осторожно, но уже ближе к противоположному берегу его, всё-таки, сбило течением с ног, но он немного побарахтавшись зацепился за колючие кусты джуды и выполз на берег.
И только тут я заметил, что у меня по щекам текли горячи слёзы…
Стрельба в городе затихла.
Возвращаясь обратно домой, в заброшенном саду Дома Пионеров я встретил старую бездомную овчарку, которая завиляв хвостом подбежала ко мне. Она ко всем относилась одинаково ласково. Мне внезапно стало тепло, словно хмель распространилась по нутру. Я не могу выразить словами ту любовь, которую я испытывал в тот момент к собаке. Но причину этой любви я знал точно. Я любил её потому, что она не могла брать в лапы автомат и нажимать на курок. Я любил ее потому что она была нейтральна на этой войне. Я любил ее потому что она не разделяла людей на горцев и южан… В тот момент, я этому псу доверял больше чем людям. Я нежно погладил её по холку и осторожно удалил сухие колючки репейника прилепившиеся к ее полинялым бокам. Она робко пыталась лизнуть меня по лицу, но видимо уловив моё настроение передумала. Я обнял её за шею, она перестала вилять хвостом и замерла. Мне казалось, что она пыталась утешить меня. Жаль что собаки не могут говорить. Мне кажется, что они могли бы сказать людям что то очень мудрое и важное.